ligrin

Гришкины публикации

Книжки "Зелёный медведь" (стихи и переводы) и "На этом берегу" (стихи 2006 - 2011 годов) вышли в издательстве "Мемориз" у Игоря Белого в 2006 и 2012 году.
Книжка "Обрывки сна" (стихи 2012 - 2016 годов) вышла там же у издателя И. Белого в 2016. А издательства "Memories" к сожалению больше не существует.
Переводы с немецкого вышли в издательстве Tintenfass: http://www.verlag-tintenfass.de/ --> Alle Titel / All titles --> No. 92 «Der Struwwelpeter
/ Стёпа-растрёпа», No. 118 «Max und Moritz / Макс и Мориц».

Список публикаций в Журнальном Зале: http://magazines.russ.ru/authors/p/pevzner/

Подборки стихов: Collapse )
Grisha chitaet

и кажется, уже светает…

***
Июнь. Экзамены сданы, и молодёжь
парнóю ночью бродит без дрожжей,
и заряжается, и пузырится
с зари и до зари вином дешёвым.
Повсюду взвизги, хохот, голоса
то тут, то там, как пузырьки, всплывают
и в окна заплывают. Фонари
сутулые глядят на петушков –
гормоны в тех весёлые клокочут,
угрями вылезая на лице, –
на юных курочек в нарядном оперенье.
При каждой кочет – он чего-то хочет
и хорохорится. А фонари –
им бедным тоже не до сна, похоже, –
горят им вслед горящими глазами
и молодеют. Все ночные звёзды
попрятались неведомо куда.
На небе временно горит одна Венера
огромная, и кажется, уже светает…
Grisha chitaet

мне машут вслед колосья

***
Я выбрался на воздух,
кручу себе педали.
Но воздух пах навозом
и вдруг запах грозой:
траву к земле пригнуло,
и где-то громыхнуло,
и потемнели дали
вдали за бирюзой.

Ах, дома, где диваны,
скорей бы очутиться!
Пока не началось, я
за ветром мчусь домой.
За мною мчатся птицы,
мне машут вслед колосья,
и сыплют одуваны
последней сединой.
Grisha chitaet

места как-то хватает всем

***
Я опять про тысячелистник
и про борщевик, извините!
В детстве очень они похожи,
по соседству живут совсем,
как армяне и азербайджанцы,
как евреи и палестинцы,
московиты и украинцы, –
места как-то хватает всем.

Если враг тебя убивает
(что бывает, что не убывает),
обливаясь кровавым соком,
бесполезно вещать о высоком
убивающему врагу.
Но неужто терпеть друг друга –
не прошу, чтоб любить друг друга –
понимаю, что с этим туго! –
мы научимся лишь на последнем,
на безжизненном берегу?

**
Я дворняга – лишён благородства,
мне не выдано первородства,
очертаний, манер, окраса.
И любая чистая раса,
благородство своё ценя,
при моём приближенье губы
то кривит, обнажая зубы,
то презрительно поджимает
и проходит мимо меня.

Доги всякие и овчарки,
отворачиваясь, ворчат, и
лишь отвязные фокстерьеры
рядом писают без проблем.
Ну, а я ко всем подбегаю
и, не чувствуя в этом риска,
всем виляю хвоста огрызком –
ну не всем, но хотел бы всем!
Grisha chitaet

и будто Бог в друзьях

***
Кто Музой за руку ведом,
тому покой не ведом –
за шагом шаг по облакам,
забыв о полыньях.
Он откликается с трудом,
он резистентен к бедам –
как будто недруг обласкал
и будто Бог в друзьях.

Мне ж бес и Муза норовят
глаза прикрыть руками
и дышат в уши, всяк в своё –
такая ерунда!
И лишь дыхание ловя,
иду я за дыханьем.
И лишь где чьё: его? её? –
не знаю никогда.
Grisha chitaet

Но отец задавал мне планку

***
Расспросите последних монстров,
живших в чёрной металлургии,
а особенно в Украине
(«на» привычное так и лезет!)
и сыщите таких десяток,
кто б не знал моего отца.

ГИП – читай, инженер проекта
главный – в те поры для еврея,
беспартийного и строптивца,
это верхнею было планкой,
но реально решать вопросы
не к директору шли, а к отцу.

Перестройка ещё ускорялась,
ускорение перестраивалось,
но отец, на вершине бывший
и оттуда видевший дальше,
припечатал: «сваливать надо –
тут не будет толку уже.»

«Без меня!» – ответил я сразу.
Я был счастлив, я жил в эйфории.
Дальше были путч, отделение,
полоса сплошной безнадёги.
Мне сказали: «Делай, как знаешь –
ты решаешь за целый клан.»

Я поехал. С формулировкой:
«Угоняют меня в Германию!»,
а отец, шестьдесят разменявший,
собирался у немцев работать,
но, похоже, впервые в жизни
он с реалиями не совпал.

Это, впрочем, не помешало
стать в еврейской общине нашей
ему вскоре членом правленья,
создавать социальную службу,
а чуть позже нового зданья
перестройку осуществить.

Здесь и ГИП-ом он был, и прорабом,
архитектором был отчасти,
с небольшою своей командой
чуть поменее миллиона
сэкономив общине евро,
коих не было у неё.

С юных лет и до старости ранней
был отец мой гневлив и взрывчат.
Ряд людей, коих он в горячке
обустроил, но и обгавкал,
забывали легко о первом,
не желая забыть о втором.

Впрочем, прочих намного больше,
тех, что, рыки отсеяв и крики,
помнят, кто им нашёл квартиры,
выбил деньги, помог с переездом –
пар в гудок гонял многократно,
но проблемы всегда решал.

А ещё в свободное время
мой отец чинил что попало,
покурив, реставрировал стулья,
и различные приспособленья
после тщательного размышленья
создавал из подручных средств.

...Когда мать захотела второго,
был отец однозначно против,
он настаивал на аборте,
он кричал, что она безумна,
что он дескать любви резервы
все до дна исчерпал на меня.

Я не очень это заметил:
с геометрией обратился
я к отцу всего лишь однажды –
мы понять не смогли друг друга.
Опускаю детали взрыва,
но эффект разрушителен был.

С появленьем сестры однако
стал мягчеть отец, начал таять,
он от внука ко внуку всё больше
становился сентиментален,
и в итоге совсем растаяв,
стал податлив, как пластилин.

...Этот год принёс измененья –
в феврале, находясь под душем,
поскользнулся отец и из ванны
прямо с душем, в руке зажатым,
оборвав собой занавеску,
навзничь на пол рухнул, как дуб.

Из-за травмы спинного мозга
паралич был сначала полным,
но вмешались нейрохирурги,
шею малость перекроили,
так что вскорости понемногу
руки-ноги вернулись слегка.

Был отец, как и аз многогорешный,
до паденья не слишком стройным.
Что там стройным – был просто толстым,
так что сброшенные невольно
килограммов примерно двадцать
даже в чём-то ему к лицу.

Говорит, что не служат пальцы –
если маленькие таблетки, 
взять таблетки, к примеру, не может.
Но уже починил будильник,
змейку-молнию в старой куртке,
и твердит, что это не в счёт.

А на днях в еврейской общине
при большом стеченье народа –
и бомонда, и прочих смертных –
бургомистр вручит ему орден
за заслуги перед землёю
Гессен, в коей отец живёт.

...У меня-то с рожденья две левых,
и когда б за что я ни брался,
всё выходит как-то не очень,
а точней, совсем не выходит.
Для всего я создан не очень,
в общем, лузер – чего уж там!

После каждой вспышки отцовой
я себя от противного строил,
повторяя, что так не буду.
Но отец задавал мне планку,
и я видел, что этой планки
всё равно, увы, не достичь.

И разваливаться я начал
много разнообразней и раньше,
и зубов у меня поменьше,
и таблеток я пью побольше,
впрочем нынче посредством травмы
папа мой подправил баланс.

А зато я умею видеть
красоту в нашем страшном мире,
в каждой жилочке, в каждой луже,
в каждой Божьей мелкой коровке,
в каждом из пятнистых надкрыльев,
из прозрачных крыльев её,

в каждой женщине и ребёнке,
в каждой мимо идущей кошке,
в каждой мимо шуршащей мышке,
в каждой мимо летящей мушке
и Кому-то за всё «спасибо»
каждый день справляюсь сказать.
Grisha chitaet

На меня весьма похоже...

***
От себя самих зависим –
планку несколько завысим,
устремимся к горним высям,
спотыкнёмся, и привет –
поздравляем с урожаем:
мы себя не уважаем,
ноем, ближних раздражаем
и в трубе не видим свет.

Может, «мы» здесь неуместно –
перед зеркалом я честно,
субъективно, как известно,
рисовал с себя портрет.
Шарил пальцами по коже,
чтоб точней морщинки рожи…

На меня весьма похоже,
а на вас, похоже, нет.
Grisha ten'

дождался – мне помогли

***
Сколько женщин повели себя мило,
пройдя мимо:
я ведь «нет»
плохо умею в ответ.

Как я маялся, пока ждал, как ломало –
не показалось мало.
Мог даже – страшно подумать! – как в пасть,
в руки чужие упасть!

Пока ходила ты в свою школу,
пока без меня учила свои алголы,
пока брала без меня свои интегралы,
не показалось мало.

Как же долго ты – зачем, не пойму я –
ездила без меня в свою двадцать седьмую,
добиралась до своего университета.
А я всё был не рядом, всё был где-то.

Но хотя я тебя не знал, не видывал,
я тебя именно такую заранее выдумал –
с именно так пахнущими волосами –
и общался с тобой часами.

Ты в других мне чудилась, схожих чуть.
Пару раз почти что готов был уже шагнуть,
пока ты росла от меня вдали.

Но не шагнул, дождался – мне помогли.
Grisha chitaet

и выглядит на восемьдесят… в восемьдесят пять

***
Педаль кручу, под гору мчу. Дорога непрямая,
у остановки тормознув, бросаю вправо взгляд:
пунцовый рот, причёски смоль– на остановке Майя:
помада, краска для волос и им под цвет наряд.

А за плечами юг и Буг, потёмкинские верфи,
работа, дети, дефицит и муж Наум – орёл.
На ум был не силён Наум, но честен, добр и верен,
но в эмиграции раскис, расклеился, ушёл.

Она его как на завод, в могилу проводила,
и немца местного нашла, чтоб не сойти с ума.
Безукоризненно блестит Наумова могила,
и немец Майин весь блестит, ухоженный весьма.

Конечно, не раскрутишь вспять наш сумасшедший глобус,
и сколько стрелки ни крути, не двинешь время вспять.
Но Майя губы навела, и втиснулась в автобус,
и выглядит на восемьдесят… в восемьдесят пять.
Grisha chitaet

и начинаешь просто жить

С относительно недавних пор, когда стал понимать, что уже всё равно глобально в себе ничего не исправлю, не стану кем-то, не избавлюсь от чего-то и в общем ни одной из своих глобальных проблем не решу, когда стал разваливаться активней, чем раньше, я неожиданно для себя вдруг дивно расслабился, начал принимать себя и мир такими, как есть, и радоваться жизни :).
***
Как тошно жить по общей смете,
коль не пригоден ни к чему.
Как греет душу мысль о смерти
по выбору по своему,

когда в судьбе не видно плана,
не видно смысла ни шиша
и смерть жеманна, но желанна,
поскольку жизнь нехороша.

И в ней отнюдь не супермен ты –
не можешь толком ничего.
И раздражают комплименты:
ты втёр очки – и что с того?

И лишь когда начнёт кончаться
срок строить планы и блажить,
перестаёшь с собой тягаться
и начинаешь просто жить.